Осторожно: кочетковские «паломники»!

Алексей Смирнов

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные
(Мф. 7, 15)

Этой Евангельской цитатой однажды я закончил моё письмо под названием «Как я был кочетковцем...». И именно так я хочу начать моё новое письмо, — именно с Евангельских строк, которыми Сам Господь наш Иисус Христос предупреждает Своих учеников и всех нас. Почему я решился написать новое письмо-предостережение? Да собственно по той же причине, что и раньше. Хочу предостеречь Вас, дорогие братья и сестры — православные христиане, — а также и тех, которые ещё ищут своего пути в жизни и в Церкви и которых пока ещё не привлек Отец (Ин. VI, 44).
Читать далее »

Послание митрополита Уфимского и Стерлитамакского Никона о соблазнительной деятельности кочетковских активистов

В преддверии главного праздника для всех нас — светлого Воскресения Христова, вынужден обратиться к вам со словами печали. С болью пишу это послание, ибо силы, пытающиеся разодрать на части Тело Христово — Церковь, — это всегда боль.

За последние годы многострадальная Церковь наша, и без того атакованная сектантами и богоборцами снаружи, подверглась новому испытанию. Нашлись люди, которые пытаются возбудить болезнь изнутри.
Читать далее »

Православный календарь 30 мая (17 мая ст.ст.)

Проповеди

В этот день:
Русская Православная Церковь отмечает память святых:
Апостола от 70-ти Андроника и св. Иунии, помощницы его (I).
Преподобной Евфросинии, в миру Евдокии, вел. кн. Московской (1407).
Праведного Ионы, пресвитера Одесского (1924).
Великомученика Николая Софийского (1555).
Св. Мелангеллы, девы-отшельницы Уэлльской (V) (Кельт. и Брит.).
Прпп. Нектария и Феофана Метеорских (Греч.).
Мученика Солохона (284-305).
Святителя Стефана, патриарха Константинопольского (893).
Перенес. мощей прп. Адриана, игумена Ондрусовского.

Поученіе. Св. апостолъ Андроникъ и и Юнія, помощница его. Прот. Григорій Дьяченко († 1903 г.)

Храни вас Господь, Матерь Божия и все святые, их же память мы сегодня отмечаем!
Молитвы:
Ап. от 70-ти Андроника. Тропарь, глас 3.
Апостоли святии,/ молите Милостиваго Бога,/ да прегрешений оставление/ подаст душам нашим.
Ап. от 70-ти Андроника. Кондак, глас 2.
Звезду пресветлую,/ Богоразумия светом просвещшаго языки/ апостола Христова Андроника восхвалим/ и с ним во благовестии потрудившуюся Иунию премудрую, вопиюще:/ молите Христа Бога непрестанно о всех нас.
Великомч. Николая Софийского. Тропарь, глас 3.
Зарею Духа обогатився, славне,/ и оттуду восприим дерзновение,/ исповедал еси на судищи мужески Троицу Единосущную,/ темже и камением побиваемь,/ не покорился еси./ Огнем же сожигаемь,/ обличил еси прелесть безбожных,/ многострадальне святе Николае./ Сего ради молим тя:/ испроси душам нашим/ велию милость.
Великомч. Николая Софийского. Кондак, глас 2.
Благочестия истиннаго поборника/ и в бедах непобедимаго помощника,/ Божественнаго Николая в песнех восхвалим:/ сей бо явися в последняя лета звезда пресветлая,/ просвещающая верных сердца,/ и, со Ангелы ныне Троице предстоя,/ непрестанно молится о всех нас.
Прп. Евфросинии, в миру Евдокии. Тропарь, глас 8.
По земнем вдовстве Небесному Жениху себе уневестивши/ и в княжестем чертозе подвижнически поживши,/ послежде и чертог, и чад твоих Бога ради оставила еси,/ преподобная Евфросиние,/ и, вшедши во обитель, тобою созданную,/ во иноческом образе многи подвиги показала еси,/ и святое житие по благодати Божией блаженною кончиною увенчала еси/. И ныне, предстоящи Христу Богу,/ моли спастися душам нашим.
Прп. Евфросинии, в миру Евдокии. Кондак, глас 2.
Вся красная мира сего яко суетная презревши/ и тело твое постом и бдением изнуривши,/ непрестанными молитвами Богу угодила еси,/ преподобная Евфросиние,/ и, дар исцелений от Него прияти сподобльшися,/ слепому прозрение/ и многим недужным исцеление даровала еси./ Темже радостно взываем, глаголюще:/ слава Богу, прославляющему святыя Своя.
Pages: 1 2 3

Битва за Православие

Протопресвитер Феодор Зисис,
профессор Фессалоникийского университета им. Аристотеля

Антоний Великий и современный экуменизм

1. Живая связь времён.

Схожесть ситуации в области межконфессиональных и межхристианских отношений

Память преподобного Антония Великого¹, в Фес­салоникийском храме которого, по милости Божией и с благословения Святого, мы служим уже три­надцать лет, даёт нам повод ещё раз обратиться к его замечательному «Житию» — литературному образцу для всех последующих жизнеописаний Святых подвижни­ков, составленному его учеником, столпом Правосла­вия, святителем Афанасием Великим³, архиепископом Александрийским.

Большая часть «Жития» посвящена аскетическим под­вигам святого Антония, его борьбе с демонами и соот­ветствующим наставлениям, а также поистине величай­шим трудам Преподобного в качестве «градостроителя пустыни, наполнившего её монастырями, явившегося основателем и руководителем множества общин пу­стынножителей. «Он убедил многих избрать иноческую жизнь, и, таким образом, в горах явились наконец мо­настыри; пустыня населилась иноками, оставившими свою собственность и вписавшимися в число житель­ствующих на Небесах».
Он был вынужден дважды прерывать своё многолет­нее отшельничество и возвращаться в мир, чтобы защи­тить Православие, на которое, как и ныне, ополчались не только внешние, но и ещё более опасные внутрен­ние враги. Изначально христианство не выступало как некий «равноправный партнёр на переговорах» с дру­гими религиями, притязающий на часть истины, кото­рой, якобы, владеют все, по богохульному воззрению нынешних организаторов межконфессиональных антихристовых встреч. Христианство заявляло о себе как о единственной истине, единственном пути ко спасе­нию, как об истинном свете, противостоящем не прос­то более слабому свету, но тьме неведения Бога, мра­ку заблуждения: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет»³. Христос не назвал Себя одним из путей, одной из истин, одним из светов среди других путей, истин и светов. Как явствует из Его слов, Он — единственный путь, единственная истина, единственный свет:«Яесмь путь и истина и жизнь...»⁴ «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни...»⁵ За эту категоричность Евангелия, вос­принимаемую некоторыми ныне как проявление ради­кализма и фундаментализма, дорого заплатили Святые апостолы и мученики, которые предпочитали страда­ния и пролитие крови компромиссу с другими «истина­ми», встраиванию в «многокультурную модель» межрелигиозных связей и встреч в духе лицемерной «любви».
Страницы: 1 2 3 4 5

Практика причащения православных прихожан советской эпохи

Алексей Беглов

Значение причастия трудно переоценить — это централь­ное таинство Православной Церкви. Но причащение как практика в своих исторических проявлениях может отли­чаться большим разнообразием и претерпевать значительные изменения в сравнительно короткие сроки.

Наиболее показа­тельна с этой точки зрения — принятая определенным сообще­ством частота регулярного причащения мирян¹. За ХХ в. в этом отношении рассматриваемая практика пережила две революции, или, если можно так выразиться, два евхаристических перехода: от синодального периода — к советскому (на протяжении всего советского периода частота причащения православного прихожа­нина выросла примерно в 5-10 раз) и затем — к постсоветскому периоду (еще в 4-5 раз — в 1990-е гг.). В этой статье мы попробу­ем понять, какие факторы обусловили первый евхаристический переход и выделим некоторые методологические моменты, важ­ные — как представляется — для изучения практики причащения и религиозных практик вообще.

Исследование практики причащения ставит перед нами не­ожиданную источниковедческую проблему. Несмотря на значи­мость для православного верующего, причащение оказывает­ся молчащей практикой, о которой говорят редко и еще реже ее фиксируют в письменном виде. Регулярность причащения усваивается верующим из контекста, из обычая, который дале­ко не всегда обосновывается, и еще реже осмысляется. Обычай тем и хорош, что принят — как кажется его носителям — все­ми и существовал всегда. Интересно, что верующие в 1970-е гг., по их собственным признаниям, испытывали удивление, если не шок, когда осознавали, насколько их собственная практи­ка причащения отличается от той, что была принята, например, до революции². Но для исследователя это создает дополнитель­ные затруднения, поскольку обычай редко артикулируется. Он как бы случайно и между делом оставляет следы, прежде все­го, в источниках личного происхождения: дневниках, письмах, воспоминаниях. На эти источники в ходе нашего исследования мы будем обращать первостепенное внимание. Также большим подспорьем в нашем исследовании стали интервью в основном с прихожанами известных московских храмов о ситуации с при­чащением, что существовала в их общинах в 1970—1980-е гг. Сте­пень изученности источников позволяет пока сделать только первые подступы к изучению этой темы. Более твердо об эво­люции практики можно будет говорить при более полном уче­те материала, но основные тенденции этой эволюции наметить мы попытаемся.

При этом мы сосредоточимся на изучении практики только на территории СССР. В эмиграции, у разных групп, генетически связанных с русской церковной традицией, практика причаще­ния приобрела свои особенности, но до конца советского периода —   как нам представляется — она не могла существенным образом влиять на эволюцию практики в СССР. На некоторые исключе­ния из этого правила мы укажем в этой статье.
С другой стороны, на примере практики причащения мож­но рассмотреть проблему, важную для изучения религиозных практик вообще, а именно — проблему соотношения практики и текста, эту практику описывающего^з. Обычно текст (фольк­лорный или нормативный) определяет практику, дает ей об­основание. Но в случае с практикой причащения мы попадаем в более сложную, более динамичную ситуацию. Изучение прак­тики причащения позволяет выявить самые неожиданные ва­рианты взаимоотношений реальных практик и нормирующих их текстов и поэтому особенно интересно с методологической точки зрения.
Дело в том, что частота причащения в восточно — христианской традиции (как ни странно!) не имеет такого базового текста, кото­рый бы четко и однозначно ее регламентировал. Известные тек­сты, в том числе канонические, описывают практику конкретного времени, или выражают пожелания о ее изменении, или же фор­мулируют идеал и тут же сопоставляют его с существующей прак­тикой, показывая, что реальная практика далеко отходила даже от общепризнанного идеала.
Один из самых известных текстов на этот счет — 89 (93) кано­ническое письмо свт. Василия Великого «К Кесарии, жене патри­ция, о приобщении»:
Хорошо и преполезно каждый день приобщаться и принимать Святое Тело и Кровь Христову <...> Впрочем, <мы> приобщаем­ся четыре раза каждую седмицу: в день Господень, в среду, в пя­ток и в субботу, также и в иные дни, если бывает память какого святого.
Обратим внимание на структуру этого высказывания: Василий Великий сначала говорит об идеале, о норме («хорошо прича­щаться каждый день»), а потом говорит о практике, принятой в Кесарийской церкви, и она отличается от этого идеала («четы­ре раза в неделю»). Запомним эту структуру высказывания о при­чащении. Ее мы встретим и на русском материале, в частности у митр. Филарета (Дроздова). Получалось, что читателю предо­ставлялось самому решить, будет ли он следовать идеалу, или со­относиться с той практикой, которая зафиксирована в этих выска­зываниях. Другие известные тексты формулируют необходимый минимум регулярного причащения: не реже одного раза в три не­дели, не реже четырех раз в год, не реже одного раза в год⁴. Одна­ко практика могла далеко отходить от этих предписаний и даже их появление скорее свидетельствует о том, что заданная этими текстами «нижняя граница» регулярно нарушалась.

Таким образом, причащение, его периодичность — при всей своей значимости — оказывается удивительно «свободной» прак­тикой, урегулированной каноническими предписаниями восточно — христианской церкви в наименьшей степени.
Более того, далеко не во все исторические периоды причаще­ние можно рассматривать как цельную практику. Если в канони­ческих постановлениях вселенских и значимых поместных со­боров IV—VII вв. к разным церковным группам, к епископам, клирикам и мирянам предъявляются одни и те же требования от­носительно их участия в таинстве⁵, то уже в русской ситуации, как в средневековой, так и синодального периода, никто не мог и по­мыслить подходить с одними требованиями и критериями к свя­щеннику, мирянину и монаху. Формируются своего рода разные изводы практики причащения, которые могли существенно отли­чаться один от другого. Во-первых, далеко расходятся практика регулярного и предсмертного причащения. Во-вторых, различа­ются практики причащения духовенства, монашествующих и ми­рян. В-третьих, различаются практики причащения более высо­ких и более низких социальных слоев. Синодальный период дает нам примеры заметной дифференциации этих изводов причаст­ной практики. Люди могли не причащаться годами, но во время болезни причащаться каждые шесть недель; священники могли причащаться еженедельно, монахи ежемесячно, а миряне только ежегодно; дворяне и горожане могли причащаться дважды в год, а крестьяне один раз в несколько лет.
При этом верующие Российской империи были прекрасно ос­ведомлены о существовании разных изводов причастной прак­тики: миряне прекрасно знали, как часто причащаются их при­ходские священники, а паломники были знакомы с практикой причащения в монастырях. Отношение к такой дифференциа­ции внутри одной причастной практики может реализовывать­ся в рамках двух стратегий. С одной стороны, это может всеми осознаваться как норма, как то, что отличает и должно отличать священника и монаха от мирянина⁶. (Думается, что такое вос­приятие свидетельствует о наличии глубокого сословного созна­ния, когда более тесный или наоборот более слабый контакт с са­кральным воспринимается как своего рода социальный маркер.) С другой стороны, все стороны или какая-то одна сторона могут стремиться преодолеть это расхождение, воспринимать священ­нический или монашеский ритм причащения как образец. Кажется, именно с этим мы сталкиваемся на примере о. Иоанна Кронштадтского, воспринимавшего как эталон, к которому необ­ходимо стремиться всем, частоту именно своего, священническо­го причащения. В любом случае существование столь разных из­водов внутри одной практики уже создавало напряжение между ними и, следовательно, — условия для ее эволюции.
Страницы: 1 2 3 4 5

Православный календарь 28 мая (15 мая ст.ст.)

Проповеди

В этот день:
Русская Православная Церковь отмечает память святых:
Преподобного Пахомия Великого (348).
Святителя Исаии, еп. Ростовского, чудотворца (1090).
Святителя Макария (Глухарева) архиман. Алтайского (1847).
Благоверного царевича Димитрия, Угличского и Московского (день убиения) (1591).
Преподобного Пахомия Нерехтского (1384).
Преподобнго Евфросина и ученика его Серапиона, Псковских (1481).
Св. Варвара Мироточивого
Прп. Ахиллия, еп. Ларисийского (ок. 330).
Св. Арефы Верхотурского и Валаамского (1903).
Преподобного Исаии Печерского (1115).
Свт. Пахомия Черниговского (1938),
Свщмч. Аверкия (Кедрова) (1937)

Поученіе. Преподобный Пахомій великій. Прот. Григорій Дьяченко († 1903 г.)
Поученіе. Святый благовѣрный князь царевичъ Димитрій угличскій. Григорій Дьяченко († 1903 г.)

Храни вас Господь, Матерь Божия и все святые, их же память мы сегодня отмечаем!
Молитвы:
Прп. Пахомия Великого. Тропарь, глас 8.
Слез твоих теченьми пустыни безплодное возделал еси,/ и иже из глубины воздыханьми во сто трудов уплодоносил еси,/ и был еси светильник вселенней, сияя чудесы, Пахомие отче наш,/ моли Христа Бога спастися душам нашим.
Прп. Пахомия Великого. Кондак, глас 2.
Светильник светел показался еси в концех,/ пустыню же грады сотворил еси множествы монашескими,/ сам себе распен, крест твой на рамо взем,/ и воздержанием тело изнурил еси,/ моля непрестанно о всех нас.
Свт. Исаии, еп. Ростовского, чудотворца. Тропарь, глас 8.
Православия наставниче,/ благочестия учителю и чистоты,/ Ростову пресветлый светильниче,/ святителем Богодохновенное удобрение,/ Исаие премудре,/ учением бо твоим вся Российския концы просветил еси благодатию духовною,/ святителю блаженне,/ моли Христа Бога, да спасет души наша.
Свт. Исаии, еп. Ростовского, чудотворца. Ин тропарь, глас 2.
В иноцех святыя лавры Печерския/ благоискусен показавыйся/ и во архиерейстем сане добр пастырь/ своему стаду, Боголюбезне Исаие, бывый,/ моли о нас Пастыреначальника Христа Бога/ да помилует и спасет души наша.
Свт. Исаии, еп. Ростовского, чудотворца. Кондак, глас 3.
Яко гром, возгремел еси Божественными твоими учении в Российстей земли/ и явился еси светильник пресветел,/ осияя светом Богоразумия, Исаие блаженне./ Темже вопием тй:/ Христа Бога моли непрестанно о всех нас.
Блгв. царевича Димитрия. Тропарь, глас 4.
Царскую диадиму обагрил еси кровию твоею,/ Богомудре мучениче,/ за скиптр Крест в руку приим,/ явился еси победоносец/ и жертву непорочну Владыце принесл еси себе:/ яко бо агнец незлобив, от раба заколен еси./ И ныне, радуяся, предстоиши Святей Троице,/ молися о державе сродников твоих богоугодней быти/ и сыновом российским спастися.
Блгв. царевича Димитрия, Ин тропарь, глас 2.
Яко благочестиваго корене Боголюбивый произыде плод,/ яко агня незлобиво, неповинно во младенстве заклан бысть/ от властолюбца вкупе и злаго раба./ Тем, яко златыми крылы,/ душевною чистотою и младенческим незлобием/ к Небесней высоте возлетел еси, страстотерпче Димитрие./ И ныне,кровь твоя от земли тайно вопиет к Богу,/ яко Авеля праведнаго./ Сего ради покланяемся верою ти,/ славяще прославльшаго тя Бога,/ Егоже моли стране нашей богоугодней быти/ и сыновом русским спастися.
Блгв. Царевича Димитрия, Ин тропарь, глас 1.
Всеоружеством Духа благодати вооружен быв/ и необорим столп и утверждение отечеству своему показася,/ яко агнец незлобивый, от врага неправедно заклан быв/ и в жертву непорочну Господеви принесеся./ И ныне дар благодати от всех Подвигоположника прием,/ источавши всем исцеление, достохвальне благоверный царевичу княже Димитрие./ Слава Восприимшему тя от земных в Небесная,/ слава Венчавшему тя венцем неувядаемым,/ слава Действующему тобою всем исцеление.
Блгв. царевича Димитрия, Кондак, глас 8.
Возсия днесь в славней памяти твоей верным веселие,/ яко бо доброрасленный грезн, прозябл еси/ и Христу красен плод принесл еси себе;/ темже и по убиении твоем соблюде тело твое нетленно,/ страдальчески обагреное кровию./ Благородие святе Димитрие,/ соблюдай отечество твое и град твой невредим,/ тому бо еси утверждение.
Прп. Евфросина Псковского. Тропарь, глас 4.
Житейскую печаль и всяк мятеж мира сего/ любве ради Христовы со дерзновением отвергл еси, блаженне,/ и повеленная распятым Господем Иисусом Христом/ вся исправил еси,/ и, Того ярем взем, во всем воли Его повинулся еси,/ и, благочестив делатель, животным заповедем Христовым/ благотрудно прилежал еси./ И сего ради Бог прослави тя/ и по преставлении чудеса показа от честнаго гроба твоя,/ Темже и неоскудно угобзися обитель твоя,/ и нищим бысть богатное пристанище и покров,/ отче наш преподобне Евфросине,/ моли Христа Бога, да спасет души наша.
Прп. Евфросина Псковского. Ин тропарь, глас тойже.
Изволением Божественнаго разума вселися в пустыню/ и тамо вперив свой ум в Небесныя обители/ и равно Ангелом житие пожив на земли,/ в молитвах, и в трудех, и в пощениих образ быв своим учеником./ Темже Бог, видев твое благое изволение,/ умножи тебе чада в пустыни,/ слез твоих тучами напаяема,/ но, яко имея дерзновение к Богу,/ поминай стадо свое, еже собрал еси, мудре,/ и не забуди, якоже обещался еси, посещая чад своих,/ Евфросине, преподобие отче наш.
Прп. Евфросина Псковского. Кондак, глас 8.
Божиим светолитием просвещен, отче,/ постническое стяжав жительство, преподобие,/ иноком предобрый наставниче и постником благое украшение./ Сего ради Господь, труды твоя видев, даром чудес обогати тя,/ источавши бо исцеления./ Мы же, радующеся, вопием ти:/ радуйся, отче Евфросине, иноком удобрение.
Прп. Пахомия Нерехтского. Тропарь, глас 1.
Житейских молв, преподобне, отвергся/ и, яко птищ, обрете себе в пустыни безмолвие,/ в молитвах и бдении прилежа Богови,/ преподобне отче Пахомие,/ и остави древнее пребывание,/ и отыде в пустыню, и в ней водворися,/ и состави обитель во Имя Пресвятыя Троицы,/ и процвел еси, аки финикс,/ и бысть образ утешения духовнаго./ Темже, преподобне Пахомие,/ моли Пресвятую Троицу/ спастися душам нашим.
Pages: 1 2 3

Исповедь в советское время

Надежда Киценко

В российской империи, начиная с конца XVII в. и до 1917 г., все православные были обязаны исповедовать­ся. За соблюдением прихожанами этой нормы благочести­вого поведения следили как светские власти, так и, собственно, сама Церковь, преимущественно через своих священников, обя­занных делать подробные записи о состоявшихся в их приходах исповедях и ежегодно представлять эти записи в епархиальные консистории.

Документация консисторий, полицейские отчеты, церковные и богослужебные издания, воспоминания, картины, элементы оформления храмовых интерьеров, рассказы для де­тей, произведения классической литературы — все эти источни­ки сходятся в одном: говение — недельная подготовка к исповеди и причастию — являлось важным маркером религиозной жизни всех слоев русского общества. Исповедание грехов священнику было в дореволюционной России не только глубоко личным де­лом прихожанина, но и наглядным подтверждением лояльности самодержавному государству.
Что же получилось после того, как подобный симбиоз испове­ди как индивидуального соучастия в церковном таинстве и де­монстративного публично-политического действа перестал су­ществовать? Хотя точно определить время прекращения этого симбиоза крайне сложно, в качестве своего рода маркера, обо­значившего кардинальное изменение ситуации, можно приве­сти пример, зафиксированный в документах Казанской духовной консистории. Один рабочий был осужден за убийство в пьяной драке. Сведения о нем были внесены в специальное полицейское дело, куда помещалась информация об осужденных и их преступ­лениях. Это дело обычно автоматически передавалось в консисто­рию, чтобы помимо наложенного судом наказания преступники были еще подвергнуты и епитимии. Разумеется, казанская поли­ция знала и об обратной стандартной процедуре — сокращении вдвое срока епитимии, если гражданским судом назначалось тю­ремное заключение или какое-либо иное наказание. Существо­вала разработанная практика согласования между собой сроков этих обоих наказаний — тюремного заключения по приговору светского суда и церковной епитимии по решению консистории. Когда казанская полиция в конце февраля 1917 г. направляла в консисторию информацию о деле осужденного за убийство ра­бочего, чтобы он был подвергнут епитимии, она поступала в пол­ном соответствии с отработанной рутинной процедурой. Однако в начале апреля — уже по прошествии месяца после отречения Николая II и формирования Временного правительства — проку­рор Казанского окружного суда направил в консисторию краткую записку, в которой, в частности, говорилось: «Прошу оставить без исполнения все мои сообщения, последовавшие до 17 марта сего года, относительно предания лиц, осужденных по приговорам су­дов, к церковному покаянию, сделав также о сем распоряжение подведомственным консистории учреждениям»¹.
После Февральской революции прекратилась не только рас­смотренная выше практика. Последнее дело об исповеди в че­тырех главных консисториях империи датировано началом 1917 г. С 1918 г. все консистории были закрыты. Как только не стало консисторий, прекратилось ведение и централизован­ной епархиальной документации. Отдельные священники в своих приходах продолжали делать в метрических книгах записи о кре­щениях, венчаниях и отпеваниях. В некоторых случаях они сооб­щали и об участии в исповеди. Однако более уже не существовало ни формуляра запрашиваемых епархиальным начальством сведе­ний об исповеди, ни самих консисторий, в которые направлялись бы подобные отчеты.
В этой принципиально новой ситуации собственно и заклю­чается главная проблема изучения исповеди в советскую эпоху. В дореволюционной России имелись четкие официальные пред­писания, касавшиеся названного таинства. Но в советское время аналогичные документы просто отсутствовали. В отличие от при­нятого Петром I в 1721 г. Духовного регламента, определившего новый порядок церковно-государственных отношений, советское законодательство, отделив Церковь от государства, вообще не ка­салось проблемы исповеди². Притеснения, которым подверга­лись священники при советском режиме (запреты церковно-при­ходского образования, издательской деятельности и публичных богослужений вне храмовых помещений), не распространялись на исповедь. Фактически для исследователей, занимающихся до­революционным или постсоветским периодами, изучение испо­веди в советское время является своего рода методологическим вызовом. Когда большинство храмов были закрыты, существова­ла ли вообще исповедь как таковая? Имеются ли какие-либо сле­ды того, что она сохранилась?
Реконструкцию истории исповеди в эту эпоху осложняют и многочисленные предположения. Например, уже в первые годы советской власти священники испытали на себе мощное давление со стороны ЧК и созданных вместо нее впоследствии органов го­сударственной безопасности. Эти структуры требовали нарушить тайну исповеди и информировать их о том, в чем каются прихожа­не у аналоя своим духовникам³. (В этом есть доля истины: в 1923 г. священник Дмитрий Флерин был отправлен в Соловецкий лагерь за отказ нарушить тайну исповеди⁴.) Прямое и косвенное давление на священников вынуждало их искать способы преодоления чини­мых властями препятствий. Батюшки и их духовные чада приду­мывали новые способы исповедования. Причем миряне не толь­ко сами пытались скрыть то, что они верующие, но и стремились оградить священников от того двусмысленного положения, в ко­торое их усердно заталкивали враждебные Церкви представители советского режима. В результате традиционная приватная форма исповедования на ухо священнику вскоре исчезла, и вместо нее стали практиковаться новые способы принесения покаяния. Об­щая исповедь стала одновременно и нормой, и своеобразной ха­рактеристикой церковной жизни при советской власти⁵.
Но в этой общепринятой модели есть одна проблема: для нее нет прямых подтверждений. В советское время не появилось эк­вивалента составленного при Петре I дополнения к Духовному ре­гламенту — «Прибавления о правилах причта церковного и чина монашеского». В нем священники от имени престола уполномочи­вались (точнее, им это вменялось в неукоснительную обязанность) сообщать властям обо всех изменнических замыслах, услышанных ими во время исповеди⁶. С другой стороны, одно отсутствие за­конодательства в советское время само по себе ничего не значит. До революции это предписание существовало на бумаге, но край­не редко осуществлялось на практике⁷. Могла ли эта тенденция после 1918 г. измениться на противоположную? Никаких офици­альных предписаний со стороны властей не было, но тем не ме­нее существовала практика доноса? Советская власть так никогда и не признала, что священники обладают неким законным правом сохранять в конфиденциальности сведения о контактах со своими прихожанами. Осуждение по анонимным обвинениям не только допускалось, но и всячески поощрялось при судебном разбира­тельстве дел так называемых врагов народа⁸. Даже если люди зна­ли, что их священник был агентом НКВД, из этого вовсе не сле­довало, что он передавал в органы сведения, полученные во время исповеди. Если священник имел намерение кого-либо обвинить, то он мог сделать это вообще без более или менее веского дока­зательства. Поэтому неважно, основывалось бы такое обвинение на факте, полученном во время исповедования⁹, или нет.
В этом, кстати, заключалась и еще одна причина, по кото­рой дореволюционные гражданские суды отказывались рассма­тривать информацию, услышанную священником на исповеди. Эта информация с правовой точки зрения заслуживала не боль­ше доверия, чем любая другая¹⁰. На Украине в 1928 г. предста­вители духовенства всех вероисповеданий, включая меннонитов, лютеран, мусульман и иудеев, работали осведомителями отно­сительно своих единоверцев. Причем они даже получали за по­добную деятельность от советского государства некоторое де­нежное вознаграждение¹¹. Но в любом случае таинство исповеди не было каким-то особо ценным источником информации, так как в большинстве конфессий оно не практикуется. Наказать мог­ли за обыкновенное присутствие в храме, пускай и непродолжи­тельное — исключительно из любопытства, или за ношение на­тельного креста. Посещение или непосещение исповеди здесь не играло никакой роли. То есть проблема остается: очень труд­но с достоверностью утверждать, раскрывали ли священники под давлением органов госбезопасности сведения, полученные ими во время исповеди, и тем более делать заключения, основанные на таком предположении.

Страницы: 1 2 3 4 5