Сергей Луконин
–
Владимир Владимирович, прежде чем стать прозаиком, Вы были газетчиком. Насколько сложен был для Вас переход в художественную литературу?
– Работа в газете – каторга, изматывающая человека. Сама газета живёт
вроде бы один день, но отбирает у журналиста всю жизнь без остатка. Это
своеобразная казарма со своим уставом, военной дисциплиной, диктатом
государственной идеологии. Шагай куда указано; шатнулся – долой, на
улицу. Но в этой работе кроются и оттенки творчества, когда душа
невольно участвует, не спит. Выход: иль в пьянку удариться, смириться с
участью, иль безрассудно кинуться в литературу. В газете «Правда Севера»
надо было писать о надоях молока, сенокосах, колхозной жизни и т. д. А
меня занимали люди, вроде бы простые, но необычные по характеру и
судьбе, этакие шукшинские «чудики». И меня стали прижимать сами собратья
по газете, поставили условие: иль занимайся рутиной, как и все, иль
уходи на улицу… Главный редактор пытался меня защитить. Он говорил
позднее с гордостью (уже будучи на пенсии): «Я вырастил трёх писателей:
Бабаевского, Овечкина и Личутина». А тогда он невольно подчинился
редколлегии: куда деваться старику, если из обкома уже грозятся
отставкой. И я, не задумываясь, ушёл на вольные хлеба, в никуда. Хотя
какое-то пятнышко света едва брезжило впереди. К тому времени нацарапал
первую наивную повестушку. Но зато ждала творческая свобода, ярмо газеты
с её «указивками» не пригнетало горбину. Пусть и голодно плоти, но сыто
душе.
–
В пору молодости Вам приходилось читать деревенскую литературу?
– Само понятие деревенская литература – искусственное, придумано теми
«образованцами», книжниками и фарисеями, кто был далёк от народной
жизни. Бунин, Шишков, Шолохов, Панферов, Чапыгин, Шергин – это разве
деревенские писатели? Уже в моё время появились Абрамов, Носов,
Астафьев, Белов, Распутин; пришли в литературу и решительно завладели
умами – это разве деревенщина, косная и убогая? Это замечательные
русские писатели, которые своей душевностью и духовностью, чистотой и
правдой покорили не деревню, но город, теряющий свои исторические истоки
и оттого страдающий от нравственного усыхания. Эти книги и меня
пробудили от спячки, заставили взглянуть на мир омытым, душевным
взглядом, до той поры небрежно скользившим по поверхности жизни.
Прежнее, полузабытое, да и вовсе забытое в толчее забот вдруг проявилось
из сумрака, как бы омытое живой водою.
– И это стало откровением?…
– Наверное… Потому что повести Белова и Распутина взволновали меня
против моей воли. Словно бы средь пустыни вдруг забил ледяной ключ, и
одного глотка целебной влаги хватило, чтобы пробудиться и восстать…
Может, звучит несколько высокопарно, но случилось нечто подобное.
Подумалось: «Боже мой, да мы же оттуда, из того отвергнутого нами по
самонадеянности русского мира, мы же все крестьянские дети!» Вот в чём
была сила деревенской литературы! Эта мысль созидающая, радостная,
беззавистная. Из неё родился стиль, появилась музыка текста, без которой
не живёт проза; слова, вроде бы окончательно забытые, но ждавшие этой
поры, выпростались из гнёта и запросились в строку. Я не думал, как бы
это ловчее, занятнее написать, выстроить интригу, особый залихватский
сюжет, которым, кстати, никогда не славилась русская литература, ибо
драматургия жизни куда сложнее и занятнее всех писательских придумок и
ухищрений. Сам поток романной жизни, поначалу вроде бы похожий на
окружающие будни, вдруг увлекает читателя и полоняет целиком, если он
душою чувствует настоящую правду жизни, которая до того ускользала от
него в скучной прозе быта. Сначала была школа ремесла для приготовишки,
необходимая школа, которая невольно с годами усложнялась, и, конечно,
известные мастера невольно подвигали к раздумьям. Сначала писал так, как
говорят, после текст невольно усложнялся, увлекала симфония народной
речи, сложная красота русского языка.
– Вам, Владимир, очень важно, для кого Вы пишете, кто Ваш читатель?
– Никогда не задумывался, для кого пишу и кто меня будет читать, а
писал, как Бог на душу положит. Народ многослоен, разнохарактерен, и
если я сам из народных глубин, то невольно найдутся и те, кому я
отзывист, свой для их сердца и ума. Я полагаю, что ни Белов, ни
Распутин, ни Евгений Носов не задумывались, какой перед ними читатель.
Они пишут языком Отечества, языком нации. Вот и моя душа, видимо, так
устроена, что писать гладко неинтересно и скучно, нет сердечного
веселья, того хмеля, который возбуждает ум и вызывает музыку.
Ко мне постоянно приступают с претензиями, дескать, тяжёлый язык,
надо читать со словарём. Я отвечаю: «Чтение доброй книги – это тебе не
галушку в сметане съесть и не торт с клубникою. Это добровольный труд,
после которого приходит наслаждение». И ещё не устаю повторять: «Кто не
читает книг, тот умер ещё при жизни».
– Не кажется ли Вам, что произошёл
водораздел в представлении о своей стране как об огромном пространстве –
географическом и духовном? В советские времена появилось выражение
«малая родина»…
– Это красивая метафора, и не стоит к ней придираться. Малая родина –
это очажок, откуда твои истоки, твой род, твой корень. Она «малая», но
она и Родина, со всеми очертаниями, признаками, очарованием, лишь
уменьшенная копия её, которую можно охватить взглядом, любовными очами,
вспоминать, хранить в сердце, уливаться слезами. И то, что можно
охватить взглядом, во всякой подробности, любимой с детства, – и есть
малая милая родина. Человек ведь отвлечённо, умом воспринимает выражение
«великая Родина». Это что-то туманное, запредельное. Человек, не
любящий малую родину, не может любить своё Отечество. А кому Россия не
мать, тому и Бог не отец. Поэт Печерин писал: «Как сладко родину
ненавидеть». Это философия чуженина, из которой либерал-диссидент
позднее выстроит всю идеологию разрушения государства. Но Суворов
воскликнул: «Быть русским – какой восторг!» Это необходимое нравственное
чувство устроителя Родины.
Страницы: 1
2
