Надежда Киценко
В российской империи, начиная с конца XVII в. и до 1917 г., все
православные были обязаны исповедоваться. За соблюдением прихожанами
этой нормы благочестивого поведения следили как светские власти, так и,
собственно, сама Церковь, преимущественно через своих священников,
обязанных делать подробные записи о состоявшихся в их приходах
исповедях и ежегодно представлять эти записи в епархиальные консистории.Документация консисторий, полицейские отчеты, церковные и богослужебные издания, воспоминания, картины, элементы оформления храмовых интерьеров, рассказы для детей, произведения классической литературы — все эти источники сходятся в одном: говение — недельная подготовка к исповеди и причастию — являлось важным маркером религиозной жизни всех слоев русского общества. Исповедание грехов священнику было в дореволюционной России не только глубоко личным делом прихожанина, но и наглядным подтверждением лояльности самодержавному государству.
Что же получилось после того, как подобный симбиоз исповеди как индивидуального соучастия в церковном таинстве и демонстративного публично-политического действа перестал существовать? Хотя точно определить время прекращения этого симбиоза крайне сложно, в качестве своего рода маркера, обозначившего кардинальное изменение ситуации, можно привести пример, зафиксированный в документах Казанской духовной консистории. Один рабочий был осужден за убийство в пьяной драке. Сведения о нем были внесены в специальное полицейское дело, куда помещалась информация об осужденных и их преступлениях. Это дело обычно автоматически передавалось в консисторию, чтобы помимо наложенного судом наказания преступники были еще подвергнуты и епитимии. Разумеется, казанская полиция знала и об обратной стандартной процедуре — сокращении вдвое срока епитимии, если гражданским судом назначалось тюремное заключение или какое-либо иное наказание. Существовала разработанная практика согласования между собой сроков этих обоих наказаний — тюремного заключения по приговору светского суда и церковной епитимии по решению консистории. Когда казанская полиция в конце февраля 1917 г. направляла в консисторию информацию о деле осужденного за убийство рабочего, чтобы он был подвергнут епитимии, она поступала в полном соответствии с отработанной рутинной процедурой. Однако в начале апреля — уже по прошествии месяца после отречения Николая II и формирования Временного правительства — прокурор Казанского окружного суда направил в консисторию краткую записку, в которой, в частности, говорилось: «Прошу оставить без исполнения все мои сообщения, последовавшие до 17 марта сего года, относительно предания лиц, осужденных по приговорам судов, к церковному покаянию, сделав также о сем распоряжение подведомственным консистории учреждениям»1.
После Февральской революции прекратилась не только рассмотренная выше практика. Последнее дело об исповеди в четырех главных консисториях империи датировано началом 1917 г. С 1918 г. все консистории были закрыты. Как только не стало консисторий, прекратилось ведение и централизованной епархиальной документации. Отдельные священники в своих приходах продолжали делать в метрических книгах записи о крещениях, венчаниях и отпеваниях. В некоторых случаях они сообщали и об участии в исповеди. Однако более уже не существовало ни формуляра запрашиваемых епархиальным начальством сведений об исповеди, ни самих консисторий, в которые направлялись бы подобные отчеты.
В этой принципиально новой ситуации собственно и заключается главная проблема изучения исповеди в советскую эпоху. В дореволюционной России имелись четкие официальные предписания, касавшиеся названного таинства. Но в советское время аналогичные документы просто отсутствовали. В отличие от принятого Петром I в 1721 г. Духовного регламента, определившего новый порядок церковно-государственных отношений, советское законодательство, отделив Церковь от государства, вообще не касалось проблемы исповеди2. Притеснения, которым подвергались священники при советском режиме (запреты церковно-приходского образования, издательской деятельности и публичных богослужений вне храмовых помещений), не распространялись на исповедь. Фактически для исследователей, занимающихся дореволюционным или постсоветским периодами, изучение исповеди в советское время является своего рода методологическим вызовом. Когда большинство храмов были закрыты, существовала ли вообще исповедь как таковая? Имеются ли какие-либо следы того, что она сохранилась?
Реконструкцию истории исповеди в эту эпоху осложняют и многочисленные предположения. Например, уже в первые годы советской власти священники испытали на себе мощное давление со стороны ЧК и созданных вместо нее впоследствии органов государственной безопасности. Эти структуры требовали нарушить тайну исповеди и информировать их о том, в чем каются прихожане у аналоя своим духовникам3. (В этом есть доля истины: в 1923 г. священник Дмитрий Флерин был отправлен в Соловецкий лагерь за отказ нарушить тайну исповеди4.) Прямое и косвенное давление на священников вынуждало их искать способы преодоления чинимых властями препятствий. Батюшки и их духовные чада придумывали новые способы исповедования. Причем миряне не только сами пытались скрыть то, что они верующие, но и стремились оградить священников от того двусмысленного положения, в которое их усердно заталкивали враждебные Церкви представители советского режима. В результате традиционная приватная форма исповедования на ухо священнику вскоре исчезла, и вместо нее стали практиковаться новые способы принесения покаяния. Общая исповедь стала одновременно и нормой, и своеобразной характеристикой церковной жизни при советской власти5.
Но в этой общепринятой модели есть одна проблема: для нее нет прямых подтверждений. В советское время не появилось эквивалента составленного при Петре I дополнения к Духовному регламенту — «Прибавления о правилах причта церковного и чина монашеского». В нем священники от имени престола уполномочивались (точнее, им это вменялось в неукоснительную обязанность) сообщать властям обо всех изменнических замыслах, услышанных ими во время исповеди6. С другой стороны, одно отсутствие законодательства в советское время само по себе ничего не значит. До революции это предписание существовало на бумаге, но крайне редко осуществлялось на практике7. Могла ли эта тенденция после 1918 г. измениться на противоположную? Никаких официальных предписаний со стороны властей не было, но тем не менее существовала практика доноса? Советская власть так никогда и не признала, что священники обладают неким законным правом сохранять в конфиденциальности сведения о контактах со своими прихожанами. Осуждение по анонимным обвинениям не только допускалось, но и всячески поощрялось при судебном разбирательстве дел так называемых врагов народа8. Даже если люди знали, что их священник был агентом НКВД, из этого вовсе не следовало, что он передавал в органы сведения, полученные во время исповеди. Если священник имел намерение кого-либо обвинить, то он мог сделать это вообще без более или менее веского доказательства. Поэтому неважно, основывалось бы такое обвинение на факте, полученном во время исповедования9, или нет.
В этом, кстати, заключалась и еще одна причина, по которой дореволюционные гражданские суды отказывались рассматривать информацию, услышанную священником на исповеди. Эта информация с правовой точки зрения заслуживала не больше доверия, чем любая другая10. На Украине в 1928 г. представители духовенства всех вероисповеданий, включая меннонитов, лютеран, мусульман и иудеев, работали осведомителями относительно своих единоверцев. Причем они даже получали за подобную деятельность от советского государства некоторое денежное вознаграждение11. Но в любом случае таинство исповеди не было каким-то особо ценным источником информации, так как в большинстве конфессий оно не практикуется. Наказать могли за обыкновенное присутствие в храме, пускай и непродолжительное — исключительно из любопытства, или за ношение нательного креста. Посещение или непосещение исповеди здесь не играло никакой роли. То есть проблема остается: очень трудно с достоверностью утверждать, раскрывали ли священники под давлением органов госбезопасности сведения, полученные ими во время исповеди, и тем более делать заключения, основанные на таком предположении.
