Монах Афанасий

Вопрос определения точного числа людей в нашем мiре всегда волновал человечество. В древнем Израиле неоднократно проводились переписи.

Сергей Тесмин

Первую провел Моисей по повелению Божьему: 'И сказал Господь Моисею, говоря: когда будешь делать исчисление сынов Израилевых при пересмотре их, то пусть каждый даст выкуп за душу свою Господу при перечислении их, и не будет между ними язвы губительной при исчислении их; всякий, поступающий в исчисление, должен давать половину сикля, сикля священного... и возьми серебро выкупа от сынов Израилевых и употреби его на служении скинии собрания: и будет это для сынов Израилевых в память пред Господом, для искупления душ ваших' (Исх. 30, 11-13, 16).

Цель пересчета — исчислить народ Божий. Перепись эта была сделана после его исхода из рабства Египетского. Самому  народу Божьему нужно было знать, сколько верующих душ спас Господь из рабства.
Однако не всегда исчисление людей проходило на фоне духовного подъема. В том же Ветхом Завете мы встречаем упоминание о переписи, учинённой царем Птолемеем IV Филопатором (Иосиф Флавий считает, что означенные события происходили при Птолемее VII Фисконе). Вот как повествует об этом писатель Книги Маккавейской: 'Он (Птолемей) велел переписать весь народ по именам — не для тяжкого рабского служения, незадолго перед сим возвещённого, а для того, чтоб, измучив их объявленными казнями, в конец погубить в один день' (3 Макк. 4, 11). Имеется  в Священном Писании и пример самочинной переписи, мотивом которой была лишь гордыня царя, стремившегося показать власть над каждым человеком в народе. 'И возстал сатана на Израиля, и возбудил Давида сделать счисление Израильтян' — так повествует о начале мероприятия книга Паралипоменон (21,1). Такое начало не могло привести к совершенно определенному концу. И все же: Это выходит за рамки нашего исследования и может быть воспринято как пропаганда. Пусть, мы не боимся. (Думаю, что и вы не побоитесь.) Исследование (осуществлено при помощи ВЦИОМ) показало, что только саботаж (а как же иначе — ведь речь шла о народе) помог разрушить реформаторские планы Птолемея.
Обобщая, дерзну высказать уже очевидную для многих мысль: исчисление — не простая задача. Современные неуклюжие попытки её решения подчас оканчивались весьма безславно. Например, знаменитая перепись 2002 года (прошедшая по стопам Афанасия — от Владивостока до западных окраин страны) показала, что в России проживает 145 200 000 человек. В то же время, уже во время ее проведения многим стало ясно, что количество русских существенно занижено, т.к. многие просто не пришли к переписчикам. Некоторых, впрочем, приписали сами переписчики по собственной воле.  В общем, результаты — полный произвол. Да и как могло быть иначе — ведь в организации переписи принимали участие те, кто в 80-е годы прошлого века в лучшем случае занимали должности рядовых комсомольских секретарей и за прошедшие десятилетия полностью забыли собственные практические навыки. Мы несчётны. Мы не подсчитаны. Нас — не сосчитать!:(Последнее эмоциональное восклицание, отчаянно прозвучавшее из уст екатеринбургского вокзального бомжа было скептически воспринято стражами порядка. А напрасно:).
В любом случае, чтобы исчислить человека — надо видеть его лицом к лицу. Чтобы исчислить Россию — надо её пройти.
Это вступление имеет цель подвести читателя к размышлению о том сколь велика задача, которую поставил перед собой монах Афанасий, покидая Владивосток. Монах Афанасий (ещё не будучи монахом) пешком прошел от Владивостока до Иерусалима, обойдя всю Россию, после Святого Града, он закончил свой путь на Афоне.
Обратившись за помощью  к ВЦИОМ, путем опроса 12 552 жителей Владивостока (на мой взгляд вполне резидентная выборка), удалось составить картину мнений людей о мотивах, подвигнувших монаха Афанасия на его подвиг. 75% респондентов женщин естественно считают, что таковые титанические усилия Афанасий предпринял от несчастной любви. С ними категорически не согласны другие 15 % опрошенных женщин. Они в один голос утверждают, что Афанасий искал свою суженную. Кстати, на дополнительный вопрос — 'Встречались ли вы лично с монахом Афанасием' — эти респонденты ответили — 'Нет'. Остальные 10% женщин Владивостока отказались разговаривать с агентами ВЦИОМ, заявив, что те уже опрашивали их, но денег так и не заплатили.  Совершенно другую картину показал опрос мужчин. 15% респондент мужчин подозревают, что свой труд Афанасий предпринял в поисках 'бабы' (прошу простить читателя за простонародное выражение). 75% отвечавших считают, что такие усилия можно предпринять, только бежав от 'бабы' (мои извинения:). 10% заявили, что все опросы ВЦИОМ — сплошной обман.
Таким образом, большинство жителей Владивостока считают, что причиной подвига Афанасия была сложная личная жизнь. Вполне вероятно, что это так и есть. По-крайней мере, в наше время, трудно себе представить человека, готового положить столько трудов на алтарь какой-либо общественной идее. Современность бедна борцами за общественные идеалы. То, что сейчас получило название 'публичность', совершенно не совпадает с этим тем, что под этим понималось, положим, в 18 века. Взять хотя бы столь уважаемую ныне касту актеров. Будучи людьми 'публичными', т.е. готовыми удовлетворять пожелания и интересы 'публики', они вовсе не соглашаются потерпеть даже малейшую критику со стороны последней. Попробуйте запустить в актера гнилым помидором или тухлым яйцом, и вы сами убедитесь, сколь нетерпимы к критике эти, с позволения сказать, 'публичные'. Вас может избить их охрана или они лично, вас могут привлечь к суду за оскорбления личности (хоть вы и кидали просто в актера), наконец, вас не поймут коллеги по работе — безусловно, вас ожидает обвинение в неинтеллигентности, грубости и даже хамстве. Что самое страшное — в последнем ваши обвинители будут по своему правы.  Ведь хамство (от библейского Хама) — ни что иное, как оскорбление старшего, священного. А именно таковым для большинства жителей Екатеринбурга являются актеры (что и показывает опрос ВЦИОМ, проведенный по стопам путешествия Афанасия).
Пытаясь определить — какова причина предпринятого Афанасием путешествия — мы упираемся в невозможность ее установить не только путем опроса жителей Владивостока (откуда сей подвижник начал своё движение), но и жителей Екатеринбурга, где он провел несколько дней, осуществляя им задуманное. Опрос жителей Екатеринбурга проводился в рамках совершенно другого проекта, тоже связанного с исчислением, но имеющим международное значение и финансируемым ООН. Однако и для ООН жители Екатеринбурга не смогли сформулировать цель Афанасия. В то же время, цель эта была ясна с самого начала пути, т.к. и сам путь направлялся к ней. Афанасий шёл в Иерусалим.
Сложности начала пути (Владивосток) остаются вне поля зрения историков. Лишь местное Афонское предание сохранило сведения о том, что, выйдя из города, Афанасий остановился и задумался: ведь ему надо было пройти пешком от Владивостока до Иерусалима, пересечь 12 часовых поясов, преодолеть 14 407 (М-В 9302 или 9288) километров пути, множество городов и сел. Предание повествует о том, что подвижнику удалось побороть искусительное колебание, и он уже не смог вернуться во Владивосток. Путь его лежал перед ним.
Страницы: 1 2 3

Ёлка Митрича

Был канун Рождества...

Николай Телешов (1897)

Сторож переселенческого барака, отставной солдат, с серою, как мышиная шерсть, бородою, по имени Семён Дмитриевич, или попросту Митрич, подошёл к жене и весело проговорил, попыхивая трубочкой:
— Ну, баба, какую я штуку надумал!
Аграфене было некогда; с засученными рукавами и расстёгнутым воротом она хлопотала в кухне, готовясь к празднику.
— Слышь, баба,— повторил Митрич.— Говорю, какую я штуку надумал!
— Чем штуки-то выдумывать, взял бы метёлку да вон паутину бы снял! — ответила жена, указывая на углы.— Вишь, пауков развели. Пошёл бы да смёл!
Митрич, не переставая улыбаться, поглядел на потолок, куда указывала Аграфена, и весело сказал:
— Паутина не уйдет; смету... А ты, слышь-ка, баба, что я надумал-то!
— Ну?
— Вот те и ну! Ты слушай.
Митрич пустил из трубки клуб дыма и, погладив бороду, присел на лавку.
— Я говорю, баба, вот что,— начал он бойко, но сейчас же запнулся. — Я говорю, праздник подходит... И для всех он праздник, все ему радуются... Правильно, баба?
— Hy?
— Ну, вот я и говорю: все, мол, радуются, у всякого есть своё: у кого обновка к празднику, у кого пиры пойдут... У тебя, к примеру, комната будет чистая, у меня тоже своё удовольствие: винца куплю себе да колбаски!.. У всякого своё удовольствие будет,— правильно?
— Так что ж? — равнодушно сказала старуха.
— А то,— вздохнул снова Митрич,— что всем будет праздник как праздник, а вот, говорю, ребятишкам-то, выходит, и нет настоящего праздника... Поняла?.. Оно праздник-то есть, а удовольствия никакого... Гляжу я на них, да и думаю; эх, думаю, неправильно!.. Известно, сироты... ни матери, ни отца, ни родных... Думаю себе, баба: нескладно!.. Почему такое — всякому человеку радость, и сироте — ничего!
— Тебя, видно, не переслушаешь,— махнула рукой Аграфена и принялась мыть скамейки.
Но Митрич не умолкал
— Надумал я, баба, вот что,— говорил он, улыбаясь,— надо, баба, ребятишек потешить!., Потому видал я много народу, и наших и всяких людей видал... И видал, как они к празднику детей забавляют. Принесут, это, ёлку, уберут её свечками да гостинцами, а ребятки-то ихние просто даже скачут от радости!.. Думаю себе, баба: лес у нас близко... срублю себе ёлочку да такую потеху ребятишкам устрою, что весь век будут Митрича поминать! Вот, баба, какой умысел, а?
Митрич весело подмигнул и чмокнул губами.
— Каков я-то?
Аграфена молчала. Ей хотелось поскорее прибрать и вычистить комнату. Она торопилась, и Митрич со своим разговором ей только мешал.
— Нет, каков, баба, умысел, а?
— А ну те с твоим умыслом! — крикнула она на мужа.— Пусти с лавки-то, чего засел! Пусти, некогда с тобой сказки рассказывать!
Митрич встал, потому что Аграфена, окунув в ведро мочалку, перенесла её на скамью прямо к тому месту, где сидел муж, и начала тереть. На пол полились струи грязной воды, и Митрич смекнул, что пришёл невпопад.
— Ладно, баба! — проговорил он загадочно. — Вот устрою потеху, так небось сама скажешь спасибо!.. Говорю, сделаю — и сделаю! Весь век помнить будут Митрича ребятишки!.. /…/
II
По двору, там и сям, были разбросаны деревянные домики, занесённые снегом, забитые досками; за домиками раскидывалось широкое снежное поле, а дальше виднелись верхушки городской заставы... С ранней весны и до глубокой осени через город проходили переселенцы. Их бывало так много, и так они были бедны, что добрые люди выстроили им эти домики, которые сторожил Митрич. Домики бывали все переполнены, а переселенцы между тем всё приходили и приходили. Деваться им было некуда, и вот они раскидывали в поле шалаши, куда и прятались с семьей и детьми в холод и непогоду. Иные жили здесь неделю, две, а иные больше месяца, дожидаясь очереди на пароходе. В половине лета здесь набиралось народа такое множество, что всё поле было покрыто шалашами. Но к осени поле мало-помалу пустело, дома освобождались и тоже пустели, а к зиме не оставалось уже никого, кроме Митрича и Аграфены да еще нескольких детей, неизвестно чьих.
— Вот уж непорядок, так непорядок! — рассуждал Митрич, пожимая плечами.— Куда теперь с этим народом деваться? Кто они такие? Откуда явились?
Вздыхая, он подходил к ребенку, одиноко стоявшему у ворот.
— Ты чей такой?
Ребёнок, худой и бледный, глядел на него робкими глазами и молчал.
— Как тебя звать?
— Фомка.
— Откуда? Как деревню твою называют?
Ребенок не знал.
— Ну, отца как зовут?
— Тятька,
— Знаю, что тятька... А имя-то у него есть? Ну, к примеру, Петров или Сидоров, или, там, Голубев, Касаткин? Как звать-то его?
— Тятька,
Привычный к таким ответам, Митрич вздыхал и, махнув рукою, более не допытывался.
— Родителей-то, знать, потерял, дурачок? — говорил он, гладя ребёнка по голове.— А ты кто такая?— обращался он к другому ребёнку.— Где твой отец?
— Помер.
— Помер? Ну, вечная ему память! А мать куда девалась?
— Померла,
— Тоже померла?
Митрич разводил руками и, собирая таких сирот, отводил их к переселенческому чиновнику. Тот тоже допрашивал и тоже пожимал плечами.
У одних родители умерли, у других ушли неизвестно куда, и вот таких детей на эту зиму набралось у Митрича восемь человек, один другого меньше. Куда их девать? Кто они? Откуда пришли? Никто этого не знал.
«Божьи дети» — называл их Митрич.
Им отвели один из домов, самый маленький. Там они жили, и там затеял Митрич устроить им ради праздника ёлку, какую он видывал у богатых людей.
«Сказано, сделаю — и сделаю! — думал он, идя по двору.— Пускай сиротки порадуются! Такую потеху сочиню, что весь век Митрича не забудут!»
Страницы: 1 2

Вышиванка по льду

Продолжение. Начало Здесь

Игорь Судак

   Ликвидация неграмотности
Сегодня утром позвонил мне Карпуха:
— Игорь, скажи, как называется человек, который не умеет писать и читать на том языке, на котором думает и говорит.
— «Неграмотный» называется.
— Правильно. А неграмотным что требуется?
— Ликбез. А чего ты об этом спрашиваешь?

— Да вот к сеструхе зашел – с племяшом общаюсь.
— И что?
— Пришел в ужас от его образования.
— А чего в ужас – он же, вроде, отличник?
— Ну, формально – да. Оценки у Васи неплохие, но… Не знаю, как даже сказать… Короче, оказалось, что у них в лицее русский язык не изучают вообще.
— Ну и что? Его и так все знают.
— Да я, в принципе, тоже так думал. Меня всегда больше возмущало, что у них история по-идиотски подается, ну и литература тоже. А  теперь понял, что то всё фигня по сравнению с тем, что нет русского как предмета.
— Ты думаешь…
— Ну, конечно. Он вот всерьез, оказывается, думал, что буква «ы» это не одна буква, а две — мягкий знак и украинское i.
— Смешно. А он не прикололся над своим дядькой?
— Какой там! Я тогда достал «Букварь» — еще тот, по которому я сам учился, — и попросил его вслух прочитать фразу: «Мама мыла раму». Не смог правильно  — прочитал «мьила».
— Ты шутишь?
— Если бы…  Потом попросил написать эту же фразу – тоже не смог. Я тогда продиктовал ему целый абзац — полсотни ошибок в трёх фразах! Не удивляйся – он ведь не даун, они просто с этим не сталкивались, их не только не учили русскому, а наоборот -выкорчевывали.
— А ну-ка, пусть по-русски напишет слово «вышиванка». Он там рядом?
— Сейчас… Написал – «вишыванка» получилась,  – вздохнул Карпуха. – Вот как назвать такое образование, которое таких инвалидов выпускает?
— Слушай, — сказал я, — может, ты утрируешь? Не так все страшно?
— Так. Родной язык – это базовый предмет. Это как передний зуб. И отсутствие переднего зуба сразу выдаст человека, как такого, с которым вряд ли можно иметь дело. То есть если в России сто лет назад занимались ликвидацией безграмотности народа, то здесь в Украине сейчас происходит ликвидация грамотности. Вот это меня сегодня и огорчило.
— Ну, Карпуха, я тебе одно скажу. Это когда все у всех хорошо, то человек без переднего зуба – в глаза бросается. А сейчас – когда кризис – поверь мне, людям уже не до этого.
— Так кризис он ведь пройдет, а вот крыза останется…
Жизнь в переходе

Карпуха возвращался от сестры в растрепанных чувствах. Ярко светило солнце, радостно щебетали птички. В природе весна брала власть в свои руки – всё вокруг капало и таяло. «Вот бы так с украинским национализмом, -  подумал Карпуха. – Но нет, пятый год — зима без оттепелей. Как пришли в холода – так всё в стране и обледенело.»
Проходя парком Шевченко, Карпуха глянул на памятник национальному поэту — с боку тот напоминал императорского пингвина, только без носа. Сделав еще несколько шагов, Карпуха присел на скамейку – напротив Музея русского искусства. В принципе, он любил этот парк, красиво тут – особенно, если сидеть спиной к Тарасу.
Солнце продолжало нагревать землю. Карпуха смотрел на играющих на детской площадке детишек и думал: интересно, какая у них будет жизнь лет так через двадцать? Хотя — разве можно угадать? Можно быть уверенным только в одном – они будут уважать права друг друга куда больше, чем мы. И обучаться на родном языке — будет так же естественно, как и дышать.
— Перепрошую, пане, — Карпухины размышления были прерваны. — Чи дозволите сiсти бiля вас, бо тут не залишилось вiльних лавок?
Над Карпухой, улыбаясь, стоял интеллигентного вида незнакомец — в пальто и шляпе. Из-под пальто выглядывала вышиванка.
— Да, садитесь, пожалуйста, — ответил он и подумал: «Вы и так уже на голове сидите».
Незнакомец сел, помолчал с минуту, глядя на резвящихся и галдящих детишек, а потом спросил:
— Не подскажете: который час?
— Двенадцать, — сказал Карпуха. – А чего вы на русский-то перешли?
— Из вежливости, — ответил незнакомец, слегка наклонив голову.
— Это не вежливость, — задумчиво произнес Карпуха.
— А что же это??
— А сейчас скажу. Вот вы кто по профессии?
— Доцент. Преподаю студентам историю в универе.
— Отлично. Когда ваши студенты на переменах между парами говорят по-русски, вы тоже с ними переходите на их язык?
— Нет, конечно, я им, наоборот, делаю замечания. Они — будущее Украины.
— Ага, а я значит – ее прошлое. Доживу, сдохну, закопают и – наступит на этой земле, наконец, счастье. И это, по-вашему, — вежливость?
— Ну зачем вы так?
— Нет, это вы так зачем — с нашими детьми? У меня вон племяш дообразовывался до того, что в старшем классе писать и читать на родном языке не умеет! А на котором умеет – не говорит и не думает.
— А это нормально, — сказал незнакомец и в его глазах появились кристаллики льда. — Это такой переходный период, а вот уже его дети будут — и писать и думать — на мове.
— А ради чего? Зачем этот переход???
— Как зачем? Чтоб быть дальше от России!
Карпуха посмотрел на своего соседа по скамейке и подумал: « Как же много таких стало – уверенных и настырных!»
— А вы что, — сказал Карпуха, глядя на доцента, – знаете будущее?
— Нет, конечно, но кое-что и так очевидно.
— Это то, что Россия – зло, и от нее нужно держаться подальше?
— Безусловно. Я как историк в этом не сомневаюсь и легко могу привести кучу фактов.
— А наоборот потом не окажется?
— Нет, вся украинская история — это бегство от русского медведя.

Карпуха усмехнулся, он вдруг представил себе маленького перепуганного поросенка на скользком льду, пытающегося убежать от большого медведя, удивленно сидящего рядом. Визг, хрюканье,  быстрое перебирание ногами, падения, вышивание пируэтов, попытки встать – и всё без малейшего продвижения. Такая себе — вышиванка на месте.

— Интересно, — сказал Карпуха. — Вы — не Бог, и мозг человеческий несовершенен, а получается — вы так это обмозговали, что даже сомнений нет?

— Конечно, нет. Все свидомые украинцы это понимают – договор с русскими не стоит использованной туалетной бумаги.

— Ну хорошо, если вы такой всезнающий, тогда скажите мне — где руки у памятника Тарасу? И что у него в них? Только не оборачивайтесь.

— Руки — в карманах,  — ответил уверенно собеседник. — А держит он руками… Хотя, нет не в карманах – одна в кармане, а в другой…

— Кепка?

— Нет.  Кепка это у Ленина… Ну ладно — сдаюсь. А что?

— Вот видите — вы ежедневно ходите мимо него и любуетесь им — а не можете восстановить в памяти то, что вы много раз видели, — руки за спиной, а в них – пальтишко. Так как же вы можете быть уверенны в ваших умопостроениях насчет будущего мира и Украины? И чем тогда вы отличаетесь от Сталина, которого так ненавидите? Разве что степенью преступлений: он ради светлого будущего – у несогласных жизнь забирал, а вы – только язык. Как вы можете знать, что будет нужно стране через двадцать лет, если вы не знаете, где вы сами  будете через двадцать минут.

— Знаю, — сказал доцент, — буду читать лекцию своим студентам на тему «Россия – цивилизационный тупик». Только вот пару яблок еще куплю.

— Ну-ну, — усмехнулся Карпуха. – Тогда в добрый путь.

Незнакомец вдруг рассмеялся.

— Что это вы на меня смотрите, как Воланд на Берлиоза?  -  спросил он. – Хотите сказать, что Ганнушка разлила подсолнечное масло?

— Ну что вы, — усмехнулся в ответ Карпуха. – Я в отличие от вас – будущего не знаю. Да и трамваи у нас возле парка не ходят. Просто солнце печет как-то не по-мартовски...
Доцент встал, приподнял шляпу и сказал: «Ну то до побачення!» «Якщо буде така нагода», — ответил Карпуха, провожая глазами преподавателя.
Страницы: 1 2