Дочь
о. Кирилла Каледы — настоятеля храма на Бутовском полигоне — написала
для городского конкурса работу о митрополите Серафиме Чичагове,
расстреляном в 37-м в том же Бутове. В награду получила книгу Н.
Толорайя «Незабываемые годы великой эпохи». Автор, бывший сотрудник
Дмитлага, прославляет Вождя и Учителя
Текст:Александр Борзенко
Фотографии:Виктор Зуга
Фотографии:Виктор Зуга
О тайной вере и открытых репрессиях
Мое раннее детство пришлось на 1960-е годы. Тогда, при хрущевской оттепели, продолжались вполне серьезные гонения на веру и церковь. Родители были людьми глубоко верующими и воцерковленными — и вместе с тем, я бы сказал, достаточно осторожными.
В отличие от многих других семей, где детям не говорилось о том, что у них есть родственники, пострадавшие в годы репрессий, в нашей семье это никогда не скрывалось. И как я себя помню, мы всегда знали о том, что наш дедушка пострадал (иерей Владимир Амбарцумов, дед отца Кирилла по материнской линии, был расстрелян 5 ноября 1937 года на Бутовском полигоне. В 2000 году причислен к лику святых. — БГ). Но нам, детям, объяснили и привили — хотя никаких длинных лекций, нотаций по этому поводу не было, — что никому нельзя говорить о своей вере и походах в церковь. Даже соседям по коммунальной квартире, где мы одно время жили.
Конечно, масштабов репрессий, этих цифр мы не понимали. Но мы общались со старшими друзьями родителей, которые прошли через лагеря и тюрьмы. Среди них были настоящие исповедники. Я помню, в начале 1970-х мы с сестрой жили под Суздалем, в семье Голядкиных. Андрей Дмитриевич Голядкин, отсидевший чуть ли не десятку, водил нас по Суздалю, который тогда был совсем не тем, что сейчас. Мы ходили у стен Спасо-Евфимьева монастыря — внутрь нельзя было войти, — и он рассказывал о том, что здесь была одна из самых страшных советских тюрем. Мне было 14 лет, и этот рассказ на меня очень большое впечатление произвел.
О спасении от комсомола
В нашей семье было шестеро детей, и никто не вступил в комсомол. Мы начинали учиться в одной школе, а когда приблизился комсомольский возраст, стали по надуманным поводам расходиться по разным школам — чтобы не привлекать к себе внимание.
У меня был смешной случай в университете. На втором курсе геологического факультета меня решили назначить старостой, а я единственный не был комсомольцем. Естественно, на меня насели очень сильно. Приближалась сессия, а я всегда перед экзаменами читал акафист преподобному Сергию Радонежскому, и всегда помогало — так нас мама приучила. А тут экзамен попался на день преподобного Серафима, и я решил: что же я буду читать акафист преподобному Сергию, когда сегодня преподобный Серафим. И прочитал преподобному Серафиму. Ну, с трудом на три балла вытянул — так у меня единственная тройка и осталась в дипломе. И потом как раз на меня насели, чтобы я старостой стал, я и так и сяк крутился, хотел от них отвязаться, а потом сообразил — а я же троечник! Не могу я с тройкой в комсомол! Все глаза вылупили: ты что, идиот полный? Но я уперся — не могу, недостоин.
После этого поехал в Дивеево, благодарить преподобного Серафима за тройку. И эта поездка была судьбоносная, потому что я, по благословению своего духовного отца, поехал вместе с Варварой Васильевной Чичаговой, внучкой владыки Серафима (митрополит Ленинградский и Гдовский Серафим Чичагов расстрелян 11 декабря 1937 года на Бутовском полигоне, в 1997 году прославлен в лике святых. — БГ), мы как раз тогда с ней познакомились. И потом эта дружба, несмотря на большую разницу в возрасте, сохранилась до самой ее смерти.
В 1972 году мой отец — Глеб Каледа — был тайно рукоположен. С тех пор у нас в квартире появилась тайная церковь
Об отце
В 1972 году мой отец — Глеб Каледа — был тайно рукоположен митрополитом Иоанном Вендландом. Мне было тогда 14 лет. С тех пор у нас в квартире — мы тогда уже не жили в коммуналке — появилась тайная церковь. Папа почти всегда по воскресеньям и большим праздникам служил литургию у нас дома — исключения случались редко, когда нужно было ехать в командировку или еще куда-то по работе. Тем не менее даже тогда мы не переставали ходить в храм. Наш духовный отец — отец Александр Егоров — служил в храме Ильи Обыденного, мы у него исповедовались. На всенощные мы тоже обычно ходили в разные московские храмы. Так что не стоит думать, что мы как-то замкнулись в нашей домашней тайной церкви — никакой автономности папа не хотел. Он всегда подчеркивал, что мы — часть единой церкви.
Служить в открытой церкви священник имел право, только получив регистрацию в местных органах власти — фактически регистрацией занималось КГБ. Людей с высоким уровнем образования к священнослужению органы не подпускали. А папа был крупным ученым-геологом, на тот момент он уже писал докторскую диссертацию, руководил научными проектами, в которых участвовали несколько союзных институтов. Если бы владыка Иоанн заикнулся перед своими уполномоченными по Ярославской области о рукоположении Глеба Каледы, папа лишился бы работы однозначно. Вторая причина отказа от открытого служения состояла в том, что тогда, в начале 1970-х, неясно было, как будут выстраиваться отношения государства и церкви в будущем. Владыка Иоанн считал, что нужно быть готовым к новой волне репрессий против церкви — в этом случае понадобились бы неизвестные органам безопасности священники, которые смогли бы осуществлять служение в условиях сильных гонений.
О выборе профессии
Дети впечатлительны, и на праздничных богослужениях какие-то мысли о священстве у меня возникали. Был такой забавный эпизод в моей жизни — когда мне было лет девять, папа впервые отвез меня в Троице-Сергиеву лавру. Я был под большим впечатлением от того, что я там увидел и пережил. И примерно в то же время погиб наш первый космонавт Комаров, чем я тоже был впечатлен. Тогда я решил, что я стану или монахом, или космонавтом. Но вот ни одним, ни другим я не стал.
Поступая в университет, я полагал, что буду работать геологом. Но того, что когда-нибудь стану священником, не исключал. На третьем курсе я ездил к старцу, отцу Тавриону Батозскому, под Ригу. Я спрашивал у него, как мне быть — не уйти ли из университета в семинарию. И он тогда сказал: «Ты окончи университет, поработай, а там определишься».
Потом, в конце 1980-х — начале 1990-х годов, у меня была какая-то внутренняя неудовлетворенность тем, чем я занимаюсь. Внешне все в моей научной работе было хорошо. Я работал в Академии наук, в Геологическом институте, принимал участие в очень интересных проектах, в том числе за границей, на Кипре. Это и денежно было — как раз тогда я приобрел первую машину. Кипр очень интересен как геологический объект, позволяет увидеть и понять некоторые закономерности геологического развития, которые не так легко наблюдать в других местах.
Конечно, это было очень интересно. Мы туда ходили на корабле, и я дважды обошел вокруг Европы. Заходили в разные города — Копенгаген, Монако, Афины. И все равно возникало ощущение, что я занимаюсь чем-то не тем. До сих пор вспоминаю, как я залез на достаточно высокую гору, скалистую — мы изучали геологическое строение этой горы, — посмотрел сверху и подумал: зачем я всей этой ерундой занимаюсь?
Страницы: 1 2 3
В 1972 году мой отец — Глеб Каледа — был тайно рукоположен митрополитом Иоанном Вендландом. Мне было тогда 14 лет. С тех пор у нас в квартире — мы тогда уже не жили в коммуналке — появилась тайная церковь. Папа почти всегда по воскресеньям и большим праздникам служил литургию у нас дома — исключения случались редко, когда нужно было ехать в командировку или еще куда-то по работе. Тем не менее даже тогда мы не переставали ходить в храм. Наш духовный отец — отец Александр Егоров — служил в храме Ильи Обыденного, мы у него исповедовались. На всенощные мы тоже обычно ходили в разные московские храмы. Так что не стоит думать, что мы как-то замкнулись в нашей домашней тайной церкви — никакой автономности папа не хотел. Он всегда подчеркивал, что мы — часть единой церкви.
Служить в открытой церкви священник имел право, только получив регистрацию в местных органах власти — фактически регистрацией занималось КГБ. Людей с высоким уровнем образования к священнослужению органы не подпускали. А папа был крупным ученым-геологом, на тот момент он уже писал докторскую диссертацию, руководил научными проектами, в которых участвовали несколько союзных институтов. Если бы владыка Иоанн заикнулся перед своими уполномоченными по Ярославской области о рукоположении Глеба Каледы, папа лишился бы работы однозначно. Вторая причина отказа от открытого служения состояла в том, что тогда, в начале 1970-х, неясно было, как будут выстраиваться отношения государства и церкви в будущем. Владыка Иоанн считал, что нужно быть готовым к новой волне репрессий против церкви — в этом случае понадобились бы неизвестные органам безопасности священники, которые смогли бы осуществлять служение в условиях сильных гонений.
О выборе профессии
Дети впечатлительны, и на праздничных богослужениях какие-то мысли о священстве у меня возникали. Был такой забавный эпизод в моей жизни — когда мне было лет девять, папа впервые отвез меня в Троице-Сергиеву лавру. Я был под большим впечатлением от того, что я там увидел и пережил. И примерно в то же время погиб наш первый космонавт Комаров, чем я тоже был впечатлен. Тогда я решил, что я стану или монахом, или космонавтом. Но вот ни одним, ни другим я не стал.
Поступая в университет, я полагал, что буду работать геологом. Но того, что когда-нибудь стану священником, не исключал. На третьем курсе я ездил к старцу, отцу Тавриону Батозскому, под Ригу. Я спрашивал у него, как мне быть — не уйти ли из университета в семинарию. И он тогда сказал: «Ты окончи университет, поработай, а там определишься».
Потом, в конце 1980-х — начале 1990-х годов, у меня была какая-то внутренняя неудовлетворенность тем, чем я занимаюсь. Внешне все в моей научной работе было хорошо. Я работал в Академии наук, в Геологическом институте, принимал участие в очень интересных проектах, в том числе за границей, на Кипре. Это и денежно было — как раз тогда я приобрел первую машину. Кипр очень интересен как геологический объект, позволяет увидеть и понять некоторые закономерности геологического развития, которые не так легко наблюдать в других местах.
Конечно, это было очень интересно. Мы туда ходили на корабле, и я дважды обошел вокруг Европы. Заходили в разные города — Копенгаген, Монако, Афины. И все равно возникало ощущение, что я занимаюсь чем-то не тем. До сих пор вспоминаю, как я залез на достаточно высокую гору, скалистую — мы изучали геологическое строение этой горы, — посмотрел сверху и подумал: зачем я всей этой ерундой занимаюсь?
Приехав домой, я сказал родителям, что нашел место расстрела и погребения деда
Страницы: 1 2 3
